Меча громы и молнии против Люпэна, в ярости от того, что на него навалили это дело, но полный решимости добиться его разгадки, Ганимар долго бродил без цели по улицам. С гудящей головой он пытался внести хоть немного порядка в собственные мысли и отыскать среди хаотично разбросанных фактов хоть крохотную подробность, не подозреваемую Люпэном, которая могла бы привести его к успеху.

Ганимар торопливо пообедал у виноторговца, затем продолжил прогулку и вдруг остановился, озадаченный, сконфуженный. Он увидел, что снова входит в ворота на улице Сюрена, во двор того самого дома, в который Люпэн заманил его несколькими часами раньше. Превосходившая его волю сила привела его сюда опять.

Решение вопроса, видимо, таилось в этом месте; здесь должны были находиться подлинные составные части истины. Что бы он ни делал, рассуждения Люпэна были такими точными, его расчеты такими верными, что, до глубины души смущенный таким необычайным проникновением в события, он мог начать дело только с той точки, на которой противник его оставил.

Отказавшись от сопротивления, Ганимар поднялся на четвертый этаж. Квартира была открыта. Никто не притронулся к оставленным им предметам — «подаркам» Люпэна. Он забрал их с собой.

С той минуты он рассуждал и действовал, можно сказать, машинально, по подсказкам мастера, не слушаться которого уже не мог.

Допустив, что преступник живет поблизости от Нового моста, следовало по дороге, ведущей от этого моста к улице дю Берн, найти очень важную для разгадки кондитерскую, открытую по вечерам, в которой были приобретены пирожные. Долго искать ее не пришлось. Возле вокзала Сент-Лазар кондитер показал ему картонные коробочки, как по форме, так и по материалу во всем подобные той, которая находилась в распоряжении Ганимара. К тому же одна из продавщиц помнила, что накануне ей пришлось обслужить некоего господина, прятавшего лицо в меховом воротнике, но у которого она заметила монокль.